Меня всегда удивляет, как это могло произойти:

Причём мы-то не сразу врубаемся, но современники фильма в большинстве своём ещё помнили дореформенную орфографию.

Ну, то есть, да, у нас и немцы в фильмах по-русски с акцентом между собой говорили, и надписи в американских барах по-русски висели. Но здесь стоит буква ять. Надо было или без неё, или:

Съ нами Богъ, съ нами Богъ!!!
Красныхъ давимъ мы, какъ блохъ!
А трусливыя чапайцы
Удираютъ всҍ, какъ зайцы!

Герцен о себе написал:

«Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного».

Впрочем, цитирую по Бунину, может, и не так звучало; но какая прекрасная фраза для самомотивации.

Сколько я талантливых людей перевидал, которые ничего не сделали, только потому что брезговали «мелочью» — это ужас. Да ещё и других презирали за то, что те «ерундой занимаются». Один голос так и звучит в ушах: «Ну вот на что вы, (вставить имя), тратите свою жизнь?» — обладатель голоса предпочитал пить чай «Бодрость», да и до сих пор, наверное, предпочитает.

Ждут всю жизнь вот так вот подачек от вечности.

Присяжные признали виновной Антонину Фёдорову.

Всё замерло. Старшина присяжных, именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил:

— Да, виновен!

И потом по всем пунктам пошло всё то же: виновен да виновен, и это без малейшего снисхождения! Этого уж никто не ожидал, в снисхождении-то по крайней мере почти все были уверены. Мертвая тишина залы не прерывалась, буквально как бы все окаменели — и жаждавшие осуждения, и жаждавшие оправдания. Но это только в первые минуты. Затем поднялся страшный хаос. Из мужской публики много оказалось очень довольных. Иные так даже потирали руки, не скрывая своей радости. Недовольные были как бы подавлены, пожимали плечами, шептались, но как будто всё еще не сообразившись. Но, боже мой, что сталось с нашими дамами! Я думал, что они сделают бунт. Сначала они как бы не верили ушам своим. И вдруг, на всю залу, послышались восклицания: «Да что это такое? Это еще что такое?» Они повскакали с мест своих. Им, верно, казалось, что всё это сейчас же можно опять переменить и переделать.

Если вас интересует моя точка зрения на это дело, то у меня её нет: слишком много всего намешано и объективного и субъективного, а лично Фёдорову я не знаю и что на эту тему думать — тоже не знаю.

Но, в общем, сама идея суда присяжных тут, мне кажется, хорошо иллюстрируется. Чего его так ждали как избавления? В случае с делом Ульмана на присяжных плюют; в случае как вот тут — «не оправдывает ожиданий общественности» (хотя, казалось бы).

Присяжные это как по интернет-голосованию судить.