Как-то услышал от Гриши Данского, который вёл тогда литературную студию и перелопачивал стихи её посетителей:

— Чем больше я это всё читаю, тем сильнее ощущение, что я утрачиваю возможность отличать плохое от хорошего.

Похожую мысль любил Булгаков, приводя в пример нарушение музыкального слуха при долгой игре на расстроенном инструменте.

Социальные сервисы в этом смысле — полная смерть для художественного чувства меры. Бездна прозаиков, поэтов и драматургов полностью захлёстывают количеством и перестаёшь понимать: то ли это хорошо на общем фоне, то ли это нехорошо а у тебя просто чувство притупилось, то ли это прекрасно, но ты так боишься и не веришь во что-то путнее в этой среде, что обманываешь себя и думаешь, что это плохо, из боязни ошибиться, а это на самом деле хорошо.

Поэтесс опять же как-то много — их с начала прошлого века было много, женщина эмоциональнее мужчины, а эмансипация открыла ей дорогу в большой мир. Но поэзию как таковую порождали единицы из женщин, и многие переоценены.

Глядя на то, как и что сейчас публикуется в интернете, становится ясно, что путь к издателю и читателю стал легче, но путь к литературе как таковой отдалился ещё сильнее даже по сравнению с девяностыми годами, когда вообще вся предшествующая литературная инфраструктура разрушилась, а новая ещё не создалась.

В море той литературы, которая приходит из интернета на книжные полки, хороший уровень добротной вторичности, читательской востребованности, общественной актуальности, но собственно искусства в ней или очень мало или нет совсем, оно там декоративно-прикладное.

И непонятно, как оттуда может появиться новое произведение искусства как таковое, как оно пробьётся сквозь мегабайты одинакового потока вторичного, но очень популярного у нетребовательного большинства чтения.

Большое искусство содаётся меньшинством, часто противопоставляющим себя большинству, и это в корне противоречит современному интернету, где главные критерии всего — количественные.

Можно предположить, что оно никогда не появится из интернета, но, наверное, просто будет придуман какой-то новый механизм, которого пока нет или он в зачатке. Одно из главных условий непрерывного творческого роста, без которого произведения искусства не создаются, это постоянное реальное общение среди себе подобных, человек — коллективное животное. Поэтому часто творческие люди объединяются в коллективы, в которых многие ненавидят друг друга: среда важнее, выживание в одиночку для человека невозможно, у него такой мозг.

Интернет сейчас не даёт такой возможности. Помимо перенесения онлайновых знакомств в оффлайновые, но это немного не то.

Видеосервисы, возможно, поправят дело. Но пока я не верю в качественный литературный процесс в сети.

Можно я тоже про кидалтов? А то очередной «поколенческий манифест» шороху наделал (это нормально, время такое — слом эпох, самоосознание общества).

Ну так вот.

Кидалты (как показывает история) целыми поколениями появляются после поколений тяжких потрясений. Наиболее близкое нам предшествующее поколение кидалтов — это т. наз. шестидесятники.

Безусловный плюс поколений кидалтов — они изменяют художественно-культурную ситуацию, придумывают новые формы и вносят новые ценности. То есть да, такие дети, которые вносят детские правила во взрослую жизнь, и жизнь меняется для всех, не только для них.

Но их главный минус — он бьёт по ним же. Они незрелы, и потому кажутся многим современникам вздорной шелупонью, и, главное — становятся навозом для последующих поколений, которые, приходя на изменённую кидалтами почву уже снова зрелыми людьми, создают-таки реальные, взрослые ценности и продукты. И именно им потомки приписывают заслуги эпохи.

Не правда ли, кепка Евтушенко и шейный платок Вознесенского кажутся вам клоунскими? Ну вот, так и с этими произойдёт.

Присяжные признали виновной Антонину Фёдорову.

Всё замерло. Старшина присяжных, именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил:

— Да, виновен!

И потом по всем пунктам пошло всё то же: виновен да виновен, и это без малейшего снисхождения! Этого уж никто не ожидал, в снисхождении-то по крайней мере почти все были уверены. Мертвая тишина залы не прерывалась, буквально как бы все окаменели — и жаждавшие осуждения, и жаждавшие оправдания. Но это только в первые минуты. Затем поднялся страшный хаос. Из мужской публики много оказалось очень довольных. Иные так даже потирали руки, не скрывая своей радости. Недовольные были как бы подавлены, пожимали плечами, шептались, но как будто всё еще не сообразившись. Но, боже мой, что сталось с нашими дамами! Я думал, что они сделают бунт. Сначала они как бы не верили ушам своим. И вдруг, на всю залу, послышались восклицания: «Да что это такое? Это еще что такое?» Они повскакали с мест своих. Им, верно, казалось, что всё это сейчас же можно опять переменить и переделать.

Если вас интересует моя точка зрения на это дело, то у меня её нет: слишком много всего намешано и объективного и субъективного, а лично Фёдорову я не знаю и что на эту тему думать — тоже не знаю.

Но, в общем, сама идея суда присяжных тут, мне кажется, хорошо иллюстрируется. Чего его так ждали как избавления? В случае с делом Ульмана на присяжных плюют; в случае как вот тут — «не оправдывает ожиданий общественности» (хотя, казалось бы).

Присяжные это как по интернет-голосованию судить.

Единственный способ напомнить миру о том, что Панюшкин не только существовал в прошлой эпохе, но и существует до сих пор — это заставить людей писать о том, что Панюшкин существует.

До тех пор, пока вы пишете о нём, он есть. А вообще давно уже нет никакого Панюшкина, как нет больше той страны, того президента, нет тех газет, нет той журналистики, нет тех читателей — НЕТ БОЛЬШЕ ТОГО МИРА, В КОТОРОМ ПАНЮШКИН БЫЛ.

Мир вокруг давно другой, а Панюшкин прежний. Всё жизни учит, а его никто всерьёз не воспринимает. Не потому, что глупости говорит, а потому, что жизнь другая давно. Написал глупость в «Ведомостях», написал о том, что не знает, о том, чего не существует — не сдуру написал, не от глупости — а просто от незнания и от неспособности смотреть объективно на меняющуюся реальность.

Как бы хорошо было опять сидеть на троне с мегафоном, когда либеральная интеллигенция была ещё в силе и обласкана при дворе, когда достаточно было не отражать реальность, а давать «свой взгляд» в соответствии с требованиями текущего момента. И получать рукоплескания в ответ, и расти по службе.

Однако власть поменялась, требования момента уже другие, да и «свой взгляд» больше никому не нужен — все давно уже сами с усами и без сопливых «свой взгляд» имеют. И главный оплот такого «своего взгляда» — блоги и блогохостинги, в каждом свой собственный панюшкин сидит, а кое-где и получше.

И полез Панюшкин про блоги писать, и думает, что его за этот текст как тот дуб старушки целовать кинутся. Ну вот и получи теперь щелбан по носу за своё высокомерие, дурачок: поди никто кроме близких друзей и родственников слова доброго не сказал про этот текст.

Пока мы пишем про Панюшкина — и я в том числе с этим текстом — есть Панюшкин. А задай мы вопрос — «Панюшкин это кто?» — и ответить нечего будет.

Нет никакого Панюшкина, да и не было его никогда. Ну, значит, и нечего тут копья ломать.

Всем, желающим высказать свой протест администрации ЖЖ, не стоит забывать, что кириллический LastFM тоже принадлежит компании СУП.

Маша, придя в интернет, успела наделать множество глупостей, но эта её фраза войдёт в историю.

Ждём её появления в соответствующей статье на Луркмоаре и в ежегодном словаре «Большого города» в 2009 году.

Блогосфера уже обсуждает, Антон Носик пока молчит, Максим Кононенко обвиняет. У меня самого только одна реакция, но она нецензурная, а я тут стараюсь изображать из себя культурного.