Случайно купил в букинистическом отделе сборник древнегреческих эпиграмм и третий день читаю не отрываясь. Ну вот посмотрите:

Снилось ленивому Марку однажды, что бегал он долго.
После того он не спит, чтобы не бегать во сне.

Или вот, злое такое:

Апис, кулачный боец, никого не поранил. За это
Был от соперников он статуей этой почтён.

Вообще злые были ребята.
Часто используется игра слов (переводчик разделил «золото» и «злато», чтобы как-то уточнить это):

Золотом Зевс покорил Данаю. И я тебя — златом.
Более Зевса тебе я предложить не могу.

Или игра смыслов — высмеять, так по всем фронтам сразу:

Двадцать на свет произвёл сыновей живописец Евтихий;
Сходства, однако, с собой не получил ни в одном.

Женщин тоже не жалели:

Мёд покупаешь ты с воском, румяна, и косы, и зубы.
Было б дешевле тебе сразу купить всё лицо.

Но попадаются и абсолютные шедевры:

Вот он — ничтожество, раб, и гроша за душой не имеет,
Но, посмотрите: души чьей-то чужой господин.

Гекзаметр ещё этот завораживает абсолютно.

Есть большая историческая ирония в том, что Валентин Катаев приехал в Москву из Одессы, сделал спешную литературную карьеру, умер признанным лауреатом и пр., а массы знают и любят его младшего брата Петра, который в соавторстве с сослуживцем по ведомственной газете Ильёй Файзинльбергом написал два сатирических романа, несколько рассказов и повесть. Неполное собрание сочинений Катаева включает 11 томов («мовизм»-то его поздний я как раз больше всего люблю, но то ж я), а эти вдвоём оставили материала на пару томов всего.

Чувак вытащил из провинции младшего брата, тот хотел быть следователем — и год им работал — а старший насильно сделал его звездой советской литературы.

Ну т.е. я-то Катаева не меньше люблю, но я-то как раз (хоть и с натяжкой) «специалист». Мой младший брат тоже знаменитее меня, и катаевская мемуарная нежность по отношению к Петру «Евгению Петрову» Катаеву мне дико близка.

Меня всегда удивляет, как это могло произойти:

Причём мы-то не сразу врубаемся, но современники фильма в большинстве своём ещё помнили дореформенную орфографию.

Ну, то есть, да, у нас и немцы в фильмах по-русски с акцентом между собой говорили, и надписи в американских барах по-русски висели. Но здесь стоит буква ять. Надо было или без неё, или:

Съ нами Богъ, съ нами Богъ!!!
Красныхъ давимъ мы, какъ блохъ!
А трусливыя чапайцы
Удираютъ всҍ, какъ зайцы!

Как-то услышал от Гриши Данского, который вёл тогда литературную студию и перелопачивал стихи её посетителей:

— Чем больше я это всё читаю, тем сильнее ощущение, что я утрачиваю возможность отличать плохое от хорошего.

Похожую мысль любил Булгаков, приводя в пример нарушение музыкального слуха при долгой игре на расстроенном инструменте.

Социальные сервисы в этом смысле — полная смерть для художественного чувства меры. Бездна прозаиков, поэтов и драматургов полностью захлёстывают количеством и перестаёшь понимать: то ли это хорошо на общем фоне, то ли это нехорошо а у тебя просто чувство притупилось, то ли это прекрасно, но ты так боишься и не веришь во что-то путнее в этой среде, что обманываешь себя и думаешь, что это плохо, из боязни ошибиться, а это на самом деле хорошо.

Поэтесс опять же как-то много — их с начала прошлого века было много, женщина эмоциональнее мужчины, а эмансипация открыла ей дорогу в большой мир. Но поэзию как таковую порождали единицы из женщин, и многие переоценены.

Глядя на то, как и что сейчас публикуется в интернете, становится ясно, что путь к издателю и читателю стал легче, но путь к литературе как таковой отдалился ещё сильнее даже по сравнению с девяностыми годами, когда вообще вся предшествующая литературная инфраструктура разрушилась, а новая ещё не создалась.

В море той литературы, которая приходит из интернета на книжные полки, хороший уровень добротной вторичности, читательской востребованности, общественной актуальности, но собственно искусства в ней или очень мало или нет совсем, оно там декоративно-прикладное.

И непонятно, как оттуда может появиться новое произведение искусства как таковое, как оно пробьётся сквозь мегабайты одинакового потока вторичного, но очень популярного у нетребовательного большинства чтения.

Большое искусство содаётся меньшинством, часто противопоставляющим себя большинству, и это в корне противоречит современному интернету, где главные критерии всего — количественные.

Можно предположить, что оно никогда не появится из интернета, но, наверное, просто будет придуман какой-то новый механизм, которого пока нет или он в зачатке. Одно из главных условий непрерывного творческого роста, без которого произведения искусства не создаются, это постоянное реальное общение среди себе подобных, человек — коллективное животное. Поэтому часто творческие люди объединяются в коллективы, в которых многие ненавидят друг друга: среда важнее, выживание в одиночку для человека невозможно, у него такой мозг.

Интернет сейчас не даёт такой возможности. Помимо перенесения онлайновых знакомств в оффлайновые, но это немного не то.

Видеосервисы, возможно, поправят дело. Но пока я не верю в качественный литературный процесс в сети.

Герцен о себе написал:

«Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного».

Впрочем, цитирую по Бунину, может, и не так звучало; но какая прекрасная фраза для самомотивации.

Сколько я талантливых людей перевидал, которые ничего не сделали, только потому что брезговали «мелочью» — это ужас. Да ещё и других презирали за то, что те «ерундой занимаются». Один голос так и звучит в ушах: «Ну вот на что вы, (вставить имя), тратите свою жизнь?» — обладатель голоса предпочитал пить чай «Бодрость», да и до сих пор, наверное, предпочитает.

Ждут всю жизнь вот так вот подачек от вечности.

Можно я тоже про кидалтов? А то очередной «поколенческий манифест» шороху наделал (это нормально, время такое — слом эпох, самоосознание общества).

Ну так вот.

Кидалты (как показывает история) целыми поколениями появляются после поколений тяжких потрясений. Наиболее близкое нам предшествующее поколение кидалтов — это т. наз. шестидесятники.

Безусловный плюс поколений кидалтов — они изменяют художественно-культурную ситуацию, придумывают новые формы и вносят новые ценности. То есть да, такие дети, которые вносят детские правила во взрослую жизнь, и жизнь меняется для всех, не только для них.

Но их главный минус — он бьёт по ним же. Они незрелы, и потому кажутся многим современникам вздорной шелупонью, и, главное — становятся навозом для последующих поколений, которые, приходя на изменённую кидалтами почву уже снова зрелыми людьми, создают-таки реальные, взрослые ценности и продукты. И именно им потомки приписывают заслуги эпохи.

Не правда ли, кепка Евтушенко и шейный платок Вознесенского кажутся вам клоунскими? Ну вот, так и с этими произойдёт.

Присяжные признали виновной Антонину Фёдорову.

Всё замерло. Старшина присяжных, именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил:

— Да, виновен!

И потом по всем пунктам пошло всё то же: виновен да виновен, и это без малейшего снисхождения! Этого уж никто не ожидал, в снисхождении-то по крайней мере почти все были уверены. Мертвая тишина залы не прерывалась, буквально как бы все окаменели — и жаждавшие осуждения, и жаждавшие оправдания. Но это только в первые минуты. Затем поднялся страшный хаос. Из мужской публики много оказалось очень довольных. Иные так даже потирали руки, не скрывая своей радости. Недовольные были как бы подавлены, пожимали плечами, шептались, но как будто всё еще не сообразившись. Но, боже мой, что сталось с нашими дамами! Я думал, что они сделают бунт. Сначала они как бы не верили ушам своим. И вдруг, на всю залу, послышались восклицания: «Да что это такое? Это еще что такое?» Они повскакали с мест своих. Им, верно, казалось, что всё это сейчас же можно опять переменить и переделать.

Если вас интересует моя точка зрения на это дело, то у меня её нет: слишком много всего намешано и объективного и субъективного, а лично Фёдорову я не знаю и что на эту тему думать — тоже не знаю.

Но, в общем, сама идея суда присяжных тут, мне кажется, хорошо иллюстрируется. Чего его так ждали как избавления? В случае с делом Ульмана на присяжных плюют; в случае как вот тут — «не оправдывает ожиданий общественности» (хотя, казалось бы).

Присяжные это как по интернет-голосованию судить.

Единственный способ напомнить миру о том, что Панюшкин не только существовал в прошлой эпохе, но и существует до сих пор — это заставить людей писать о том, что Панюшкин существует.

До тех пор, пока вы пишете о нём, он есть. А вообще давно уже нет никакого Панюшкина, как нет больше той страны, того президента, нет тех газет, нет той журналистики, нет тех читателей — НЕТ БОЛЬШЕ ТОГО МИРА, В КОТОРОМ ПАНЮШКИН БЫЛ.

Мир вокруг давно другой, а Панюшкин прежний. Всё жизни учит, а его никто всерьёз не воспринимает. Не потому, что глупости говорит, а потому, что жизнь другая давно. Написал глупость в «Ведомостях», написал о том, что не знает, о том, чего не существует — не сдуру написал, не от глупости — а просто от незнания и от неспособности смотреть объективно на меняющуюся реальность.

Как бы хорошо было опять сидеть на троне с мегафоном, когда либеральная интеллигенция была ещё в силе и обласкана при дворе, когда достаточно было не отражать реальность, а давать «свой взгляд» в соответствии с требованиями текущего момента. И получать рукоплескания в ответ, и расти по службе.

Однако власть поменялась, требования момента уже другие, да и «свой взгляд» больше никому не нужен — все давно уже сами с усами и без сопливых «свой взгляд» имеют. И главный оплот такого «своего взгляда» — блоги и блогохостинги, в каждом свой собственный панюшкин сидит, а кое-где и получше.

И полез Панюшкин про блоги писать, и думает, что его за этот текст как тот дуб старушки целовать кинутся. Ну вот и получи теперь щелбан по носу за своё высокомерие, дурачок: поди никто кроме близких друзей и родственников слова доброго не сказал про этот текст.

Пока мы пишем про Панюшкина — и я в том числе с этим текстом — есть Панюшкин. А задай мы вопрос — «Панюшкин это кто?» — и ответить нечего будет.

Нет никакого Панюшкина, да и не было его никогда. Ну, значит, и нечего тут копья ломать.

Глаза на это мне открыл мой преподаватель философии, готовивший нас к сдаче кандидатского минимума. Будучи одним из двух главных специалистов по философии во всей области, он мог себе позволить методические вольности и прибегать к художественным обобщениям. Он, в отличие от своего конкурента-материалиста, представлял идеалистический кантианский полюс. И когда мы подошли к истории русской философии, он высказал нам приблизительно следующее (если будет глупость, так это я переврал).

Русская философия, как известно, мало интересовалась природой вещей в себе, редко обращала внимание на атомы с монадами и прочие частности. Она пыталась понять мир не через разделение, а, наоборот, через максимальное обобщение. Поэтому она, как известно, вся насквозь религиозна, и это все отмечают: это наиболее заметно. Однако, у этой религиозности есть важная причина: стремление ума к пониманию мира во всей его полноте.

Можно предположить, что тут не обошлось без того, что окружает русских на протяжении всей их истории. Русский человек существует в бесконечно большом пространстве, и всего, что есть в жизни русского человека — очень много: лесов, полей и рек, озёр, морей, океанов, пустынь, гор, оленьих пастбищ, колосящихся полей, а так же вообще людей, дорог, городов и деревень, нефти и газа, и больше всего надо всем этим — неба.

Для русского сознания, даже обыденного, очень характерен космизм восприятия. Пейзаж какого-нибудь Плещеева озера предстаёт человеку, выросшему в мире небольших ограниченных пространств, совершенно фантастическим. Он отпил кофе из большой кружки, сделал паузу, и закончил: «Наверное, именно поэтому русские — первые в космосе».

Затем был цикл лекций о русской философии, но мысль про космос я пронёс сквозь годы как откровение. Плещеево озеро и русские в космосе — ведь это же так очевидно, почему об этом так мало говорят?

Потом, уже позже, я читал «Печальные тропики» Леви-Стросса, в первых главах которых он рассказывает о том, как впервые увидел Америку, и делает вывод: европеец, открывший америку и переселившийся туда, занимается не упорядочиванием явлений, а упорядочиванием пустоты. И, вероятно, поэтому американцы в космосе вторые: они даже так и называют его — «space», «пустота» — а не как мы, греческим «κόσμος» — «пространство бытия».

Европа устроена совсем иначе, в ней на каждом шагу меняются частности. Там солдат Швейк на протяжении одной книжки способен пешком обойти половину империи, а между двумя странами, разделёнными водой, можно прорыть тоннель.

Никому, кроме русских космос был просто не нужен. Никто, кроме американцев, не интересуется освоением вновь открытых миров.

Именно поэтому у нас родились Циолковский и Королёв, а у них Хайнлайн и Азимов. Именно поэтому sputnik просто летел с надписью «СССР» и пищал на всю планету, а satellite невозможно оторвать от слова broadcasting, в котором индивидуальная настройка каналов.

Что сделал Луноход-1? Оставил на Луне пятигранник с гербом СССР и доставил на землю пробы лунного грунта. Для русских знаковым является изображение самого Лунохода, прибора, который позволил русским познать Луну. Что значимо для американцев? Корабль, который Армстронг и Олдейн посадили на поверхность Луны? Флаг, который они там установили? Нет! Отпечаток ноги Армстронга на лунном грунте, свидетельство того, что Луна — освоена.

Вечная история: русский, который смотрит голубыми глазами в небо и пишет ангелов на иконе, и англосакс, захватывающий очередной вновь открытый остров.

А это Плещеево озеро:

С днём космонавтики!

Это будет небольшое размышление перед продолжениями «Повести о двух городах». На этих выходных я побывал в Питере, и поймал себя на мысли, что я ужасно изменился и перестал воспринимать этот город как воспринимал раньше.

Раньше для меня восприятие Москвы и Питера было почти равноценным, я понимал их особенности и отличия, но не вставал ни на одну сторону; в этот раз я вдруг понял, что за пару лет у меня всё-таки вырос московский мозг.

(more…)